Грех ветхого врача

Сердце ни с того ни с сего звучно заколотилось в груди императорского лейб-доктора. Мягкий, снотворный летний воздух, аромат кустов, играющие дети, снизу - подернутая марью панорама столицы и Кирха со сворами кружащих над своими домиками галок - все это вновь посеяло в нем неясное «предрассудительное отношение, испытанное нынче на рассвете: неужто всю жизнь он обманывал личносебя? Некоторое время он созерцал, как под атаками плётки, вспахивая сгустки пылины, крутился микроскопичный, схожий с кеглей, бледно-малиновый кубарь, и не имел возможность припомнить, чтобы ребёнком хоть когда-то игрался в эту радостную игру, - а вот теперь как будто промигал вместе с нею целую вечность, наполненную тихого света.

Маленькие домишки, в публичные вестибюли каковых он захаживал в поисках актера Гринвальдо, казались усопшими.

Одна из которых была загорожена дощатой загородкой с окнами. За ней в мирное время, наверное, барыжничали сладостями, обсыпанными сапфировыми маковыми семенами, или, если судить по потрескавшемуся деревянному котелку, кислым огуречным соком: по тутошнему обычаю за два золотых возможно было смаковать виснущий в эту жидкость кожаный ремень, проведя по нему устами не больше пары раз.

При пороге в второй дом болталась черно-желтая чугунная форма с затертым треглавым ястребом и фрагментом эпитафии, объявлявшей, что соль тут выдается клиентам свободно.

Все эти остатки мирного времени действовали гнетуще своей иллюзорностью.

Надпись с громадными, когда-то коричневыми буквами: «Zde se mandluje», приблизительно обозначающими: тут молодая портомойка за заблаговременную пошлину двенадцать крейцеров в час валяет белье, - была в свой черед частично затерта и светло показывала , что основатели этого дела в далеком прошлом разуверились в этом ресурсе выгоды.